Главная
Благовещение
Страницы истории
Богослужение
Воскресная школа
Воскресные беседы
Галерея
Хочу поделиться
Осторожно секта
Объявления
Новости
Контакты
Нужна помощь
Карта сайта


Календарь' 2017
СЕГОДНЯ:






СВЯТЫЕ ДНЯ

ЧТЕНИЕ ДНЯ


восстанови храм
Незнакомое православие. Отвергающим, сомневающимся, ищущим, ликбез, заблуждения, оглашенным, новоначальным, успокоившимся, воинам Христа.
вопрос о вере
Главная > Воскресные беседы > Беседы, 2008 год > Священник Михаил Шик

Священник Михаил Шик

Cвященник о. Михаил Шик - один из тысяч православных священников, расстрелянных или замученных в страшные 30-е годы, когда набиравшее силу советское государство пыталось искоренить религию.

Его жизненный путь в чем-то уникален, но в то же время типичен для определенной части русской интеллигенции начала и середины двадцатого века.

                                          
Михаил Владимирович (полное имя, данное родителями, - Юлий Михаил) родился в Москве в состоятельной еврейской семье в 1887 г. В его роду были раввин и художник, коммерсанты и фабриканты. Отец - Владимир (Вольф) Миронович Шик, коммерсант, был почетным гражданином Москвы, что давало семье право проживания в этом городе. В 1905 г. Михаил окончил 5-ю Московскую гимназию (одну из лучших в то время в Москве), где его одноклассниками были Георгий Вернадский - сын академика, впоследствии - профессор русской истории в университете в Нью-Хевене; Дмитрий Поленов - сын художника, позднее - директор музея в усадьбе Поленово; Василий Сахновский - известный в свое время режиссер; Владимир Фаворский - знаменитый художник-график, академик, и др. Дружба со многими из них продолжалась всю жизнь.                                               

Далее - Московский университет, который Михаил закончил в 1912 г. по двум кафедрам - всеобщей истории и философии, после чего продолжал свои занятия философией в одном из университетов Германии. Это время философских и религиозных исканий, увлечения толстовством, теософией, мистиками. Он уже читал и знал Евангелие лучше многих православных, любил церковные богослужения, но от решения креститься был еще далек.

В 1914–18-х гг. Михаил  Владимирович - в армии, в звании унтер-офицера, но на фронте не был, служил в хозяйственных частях, участвовал в эвакуации населения из района военных действий в Западном крае; получив на учениях травму колена, лечился в госпитале, затем был демобилизован. С революцией исчезла моральная преграда, затруднявшая решение креститься, - теперь, когда православие перестало быть государственной религией и крещение не сулило никаких жизненных благ, да и душа его созрела для этого шага, это решение было принято.

В 1918 г., в возрасте 31 года, Михаил Владимирович  крестился в Киеве; крестными его были бывший одноклассник  В. А. Фаворский и В. Г. Мирович, знавшая Михаила с его гимназической юности. В том же году он женился на Наталии Дмитриевне Шаховской, дочери князя Д. И. Шаховского, до революции - видного деятеля кадетской партии, члена ее ЦК, позже - первого отечественного исследователя творчества  П. Я. Чаадаева. При крещении Михаил Владимирович  выбрал своим небесным покровителем св. мученика князя Михаила Черниговского. Позднее В. Г. Мирович вспоминала:
"Однажды в день Ангела Михаила я спросила Наташу (его жену), зачем он не избрал себе покровителем Архистратига сил Небесных. Наташа ответила, что ему, по его словам, «как-то по-особенному был близок образ князя Михаила Черниговского, замученного в Орде». И тогда же я подумала, что в нем бессознательно, а может быть, и сознательно говорила надежда закончить свой путь на этом свете венцом мученика. Когда при нем жалели кого-нибудь, пострадавшего за веру, он с раздражением говорил: «Не понимаю, как можно жалеть человека за увенчание его пути! Пострадать в данном случае - значит принять логическое следствие сделанного человеком выбора пути». «Не гордыня ли — притязать непременно на мученический венец», — заметил один из собеседников.  Михаил Владимирович  усмехнулся и  сказал: «До венца тому, кого пошлют туда, куда Макар телят не гонял, еще очень далеко. И венец там получить трудно, потому что жизнь там нелегкая. И так ее вынести, чтобы попасть в ряд святых мучеников, - удел немногих. Ведет сюда обыкновенных, грешных людей - логика первого решения  и логика исторического момента»”.

Поженившись, Михаил Владимирович и Наталия Дмитриевна поселились в Сергиевом Посаде; в 1919–1920 гг. Михаил Владимирович  занимался проблемами религиозной философии при кафедре философии Московского университета «для подготовки к профессорскому званию», но это быстро прекратилось - времена неудержимо менялись. В начале 20-х гг. Михаил Владимирович  преподавал историю и психологию в Сергиевском педагогическом техникуме и работал в возглавлявшейся о. Павлом Флоренским комиссии по охране памятников Троице-Сергиевой Лавры.

«Логика первого решения» вела его к принятию священства, а «логика исторического момента» - к осознанию неизбежности жертвы. В 20-е гг. Михаил Владимирович пишет цикл стихов «В Страстную седмицу». Приведем два из них, в которых особенно остро ощущается предчувствие личной крестной жертвы.

     I
     Крестное древо уже на земле.
     Слава страстям Твоим, Господи!
     Жгучий венец на Пречистом челе.
     Слава страстям Твоим, Господи!
     Благо тому, кто на страсти грядет!
     Агнец избранный заклания,
     Тебе сораспятый с Тобою умрет
     И воскреснет в Тебе по Писанию.

     IV
     “Боже Мой, почто Ты оставил Меня”

     Сына Своего Единородного
     На кресте покинувший Бог
     Дал нам пути свободного
     И предельной жертвы залог.
     Только там, где Бог отступился,
     Человеку дано явить,
     Что затем он в Духе родился,
     Чтобы чашу Христа испить.


Первый священный сан - диакона был принят Михаилом Владимировичем в июле 1925 г., рукополагал его митрополит Петр, Патриарший местоблюститель, который в то время вел неравную борьбу с обновленчеством, поощряемым государством. Вскоре митрополит Петр был арестован, а затем, в декабре 1925 г, арестовали и о. Михаила «по делу митрополита Петра». Полгода он  сидел в тюрьме, затем был отправлен в административную ссылку в Среднюю Азию. Пока о. Михаил  сидел в тюрьме, у него родился третий ребенок, дочь. Впервые он увидел ее двухлетней, вернувшись из ссылки.

Оказавшись с тремя детьми практически без средств к существованию (правда, помогали родители мужа), Наталия Дмитриевна с полугодовалой дочерью  ездила из Сергиева  Посада в Москву на работу, оставляла дочь у бабушки и бежала в Исторический музей, где водила экскурсии, а затем с продуктами и пеленками в рюкзаке и с дочерью на руках возвращалась в Сергиев Посад.  Но уныние не было ей свойственно: после рождения третьего ребенка она писала мужу в тюрьму: «...Дай Тебе Бог терпения. А я сквозь тоску о Тебе часто чувствую себя счастливой безмерно, — счастливой Тобой, и знаю, что впереди радость свидания, и верю, что она не отнимется от нас, и молюсь, - только бы нам самим ее не отравить ...»
Из тюрьмы о. Михаила отправили этапом в Туркестан, в город Турткуль, вместе со многими другими священнослужителями. Сохранились его  дневниковые записи об этом «путешествии». Вот два небольших отрывка:

Самарканд, 6/19 — VII — 1926.

15-го выехали из Ташкента, пробыв там, к счастью, только 4 дня. Здесь всем заправляет и бесчинствует шпана, обкладывает «буржуев» поборами, обкрадывает заключенных .С нами этапом пришла и вместе заперта была в «школе» группа бывших начальствующих лиц из изолятора с остр. Возрождения  на Аральском море. Шпана порывалась свести счеты с этой компанией. Когда в первый день я пошел в уборную без подрясника, ко мне подошли двое молодцов и стали допрашивать, не я ли начальник «острова». Я показал свою косицу, обличавшую мое духовное звание. Они отошли, но через минуту, не совсем убежденные, вернулись с вопросом: «А крест носишь?» Я указал на свой вырезанный из фанеры в Бутырках крест. Недоверие еще не было побеждено. «Почему самодельный?» Объяснил, что в ГПУ кресты снимают. «Да, верно, они против религии идут». Таким образом, св. Крест оградил меня от побоев.

22/7. Пароход “Комсомолец” по Аму-Дарье.

В Самарканде жел.-дор. власти отказались прицепить наш арестантский вагон, так как этап наш очень немногочислен: 5 арестантов и 8 конвоиров. Усадили нас в общий вагон. На соседней лавочке ехала мать с 5-летней девочкой. И еще была женщина с грудным ребенком. Я радовался, видя этих детей. Сколько месяцев уже не видел вблизи этих Божьих цветков! Вспомнились мои малыши, оставленные дома за 3 1/2 тысячи верст <...> Наконец прибыли в Чарджуй. Ночью шли через город. Примут ли нас на пароход или оставят ночевать на берегу? Краткие переговоры начальника конвоя с капитаном. Нам отвели носовой трюм. Просторно, чисто, не душно. Чувствуем себя точно в раю после духоты и пыли путешествия в вагоне. Помылись, напились чаю и, помолившись, разложили на полу постели и улеглись на отдых. Привыкли уже валяться на полу. Ни в Ташкенте, ни в Самарканде не было нар в отведенных нам камерах.

Забыл отметить - в вагоне перед Чарджуем тихонько пели всенощную с акафистом Богородице по случаю завтрашнего празднования Казанской иконе Божией Матери. Как утешительны эти наши импровизированные службы в тюрьме и в пути. Кругом гомон, брань, смех. Но не так ли в обычной жизни мы, выплывая из волн житейской суеты, стараемся оторваться от нее, чтобы сосредоточиться в молитве?

                                                                              * * *

«Логика выбранного пути» ведет о. Михаила дальше. Прожив год в Турткуле, где в числе ссыльных священнослужителей было и два епископа, он принимает сан священника (в день Святой Пятидесятницы, 12 июня 1927 г.), «в домовой церкви преосвященного Никодима, архиепископа Симферопольского», как записано в рукописном свидетельстве, выданном тогда же.

Этот и последующий год жизни в Турткуле - период духовного самоуглубления, время раздумий, время очень содержательной переписки с близкими. Когда летом 1927 г. жена со старшим сыном - пятилетним Сережей смогла приехать на побывку к мужу, он писал сестре жены, с которой был очень дружен, что они встретились так, будто и не было полуторагодовалой разлуки, так как оба настолько хорошо знали из писем духовную жизнь друг друга, что не было никакого отчуждения и нового привыкания.

     Хочется привести выдержки из одного письма о. Михаила к той же Анне Дмитриевне - сестре жены.

«...Твою болезнь я, кажется, понимаю, потому что видел ее в первые годы нашей совместной жизни у Наташи. Ее излечило от нее материнство... Болеешь ты тем, что работа приносит тебе не мир душевный от сознания исполненных обязанностей, а смущение. Ты сама верно нащупываешь одну из причин этого смущения: что ты относишься к своей работе со страстным самолюбивым чувством. Это чувство никогда не знает удовлетворения и вселяет смущение тебе в сердце. В деле нашего спасения труд, поборающий все связанные с праздностью соблазны, имеет большое значение. Большое, но не первое. Первою заповедью Господь поставил: «Возлюби Господа своего всем сердцем твоим и всем помышлением твоим», то есть сделай свое сердце, свою внутреннюю храмину, алтарем, где постоянно славится имя Божье. Следовательно, первая обязанность христианина - внимать себе и прибирать алтарь своего сердца молитвой и любовью к ближним (2-я евангельская заповедь). А работа - только второе, и тяжко согрешает против правил здоровой душевной христианской жизни, кто работе отводит не свойственное ей первое место в своем внимании и делании,  при этом и работа не выигрывает, а неизбежно обрастает суетными мыслями, чувствами и желаниями. Я сказал, что работа только второе, да, именно второе, но не третье, не четвертое и т. д., потому что если сместить ее со второго места ниже, то в скважину проберется лень, нерадение и прочая нечисть. В чем же состоит христиански-добросовестное отношение к своему делу? В том, чтобы не жалея труда исполнять все, даже больше, чем требуется, но не состредоточиваться мыслью на результатах».

С 1929 г. семья о. Михаила жила уже не в Сергиевом Посаде (там, видимо, начался разгон неугодных элементов; тогда же, кажется, был впервые арестован о. П. Флоренский); поселились в дер. Хлыстово, близ ст. Томилино, Казанской ж. д.  О. Михаил в это время служил в разных храмах Москвы. Он был близок с «мечевской группой» и не раз служил в церкви свт. Николая на Маросейке. Вернувшись домой в начале 1928 г., о. Михаил служил в Воскресенско-Петропавловской церкви г. Сергиева Посада, где настоятелем был его большой друг о. Сергий Сидоров. Один из знакомых о. Михаила, тоже священник, однажды сказал: «Когда он  в алтаре,  — он ходит перед Богом, предстоит перед Ним, как будто Бог на расстоянии пяти шагов от него. Когда он кадит у престола, он отступает в священном ужасе, чтобы не задеть касанием кадила Адонаи, на Него же не смеют чини ангельстии взирати. С таким лицом, какое я видел у о. Михаила, Авраам беседовал под дубом Мамврийским со Святой Троицей, явившейся ему в виде трех Архистратигов небесных сил.  Мне жалко, - прибавил этот священник, обратившись к нам, - что вы не видели этого лица Михаила Владимировича, и поэтому можно сказать, что вы вообще его не видели».

Последнее место официального служения о. Михаила - храм свт. Николая у Соломенной сторожки  (Петровско-Разумовское). Отсюда о. Михаил и настоятель - о. Владимир Амбарцумов ушли за штат в связи с отказом поминать митрополита Сергия как Местоблюстителя Патриаршего престола при живом, но находившемся в заключении митрополите Петре -  законном Местоблюстителе. С 1930 г. поминовение именно митрополита Сергия стало обязательным для всех служащих священников. Не уйдя вовремя за штат, оба они могли попасть под запрещение служить.

После этого, видимо, возникла необходимость для о. Михаила покинуть Томилино. Во всяком случае, вскоре после отъезда семьи  его  там искали, приходили и в Москве к соседям по квартире родителей о. Михаила,  они сказали, что он переехал в какой-то город на букву “М, кажется, в Можайск. На самом деле это был Малоярославец - в 120 км от Москвы по Киевской дороге, - один из городов «101-го километра». Там уже жило много людей, связанных с Москвой работой или семьей, но лишенных права проживания в Москве.

Устроиться на квартиру с малыми детьми - от 9 лет до полугода (в 1931 г. родился пятый - Николенька) было практически невозможно. Нужно было покупать дом, но денег не было. Все же присмотрели дом, который стоил три тысячи, - по тем временам дешево (семья уезжала в ссылку к отцу и срочно продавала дом). Дом был очень хорош: дочери запомнилась увитая плющом открытая терраса. В это время к родителям о. Михаила  в Москве пришел человек и принес ровно эту сумму - забытый  с давних лет долг. И дом был куплен. Случайность или чудо? Семейное предание говорит, что человек назвался Николаем...

О. Михаил служил дома, конспиративно (антиминс у него был), принимая приезжавших из Москвы духовных детей. Среди них были Т. В. Розанова -  дочь В. В. Розанова, Е. В. Менжинская (да, дочь «того самого» Менжинского), и многие другие с менее заметными фамилиями. Приходили и некоторые из местных жителей, например Самуил Ааронович, очень уважаемый в городе первоклассный часовщик, средних лет, с типичной, можно сказать - благородной библейской внешностью, хорошо знавший закон отцов. Они с о. Михаилом подолгу сидели наедине, разбирая Священное Писание, и в конце концов, убедившись в том, что Иисус Христос и есть ожидавшийся еврейским народом Мессия, Самуил Ааронович крестился у о. Михаила  тайно от своей семьи. Так же тайно он приходил потом на богослужения.

На жизнь о. Михаил  зарабатывал переводами с английского (в основном технической литературы). Наталия Дмитриевна занималась литературным трудом, была членом Союза писателей. В 1936 г. вышла их общая книга «Загадка магнита» (о Фарадее), позднее дважды переиздававшаяся под разными названиями. Жили не совсем «как все». В школу никто из детей не пошел с первого класса - сначала учились дома, а потом, уже окрепшими духовно,  их отдавали в школу - кого в 3-й, кого в 5-й класс. Они  не ходили в кино - не потому, что кино само по себе считалось злом, но единственный в городе кинотеатр был устроен в бывшем Успенском храме; от него начиналась улица , когда-то Успенская, а в то время Свердлова, и о. Михаил не хотел, чтобы дети участвовали в осквернении храма. На каникулах в Москве восполняли это лишение - ходили в кино и в театры (в основном, в Вахтанговский и  Художественный, где были друзья, снабжавшие контрамарками).

Дочь вспоминала: «В школе нашу «инаковость», вероятно, замечали, но не притесняли; учились мы все хорошо, всех учителей я вспоминаю с благодарностью. Вообще детство не только не было «ущербным» из-за неодинаковости со сверстниками,  - оно было радостным, полнокровным. Вспоминается, как папа в редкие свободные вечера читал нам, собравшимся в большой комнате за круглым столом под керосиновой лампой-молнией, или Слово Божие, или что-то из художественной литературы (так была прочитана вся трилогия А. К. Толстого “Иван Грозный”, “Царь Федор Иоаннович”, “Борис Годунов”), а мы рукодельничали или клеили украшения для елки (тогда елки преследовались как дореволюционный пережиток и игрушки не продавались). Получив гонорар, родители устроили нам (и себе) большой подарок - путешествие по Москве-реке и Оке до Горького. Впечатлений было - выше головы».

В этих делах, как и в домашних богослужениях, участвовала и еще одна семья - священника о. Николая Бруни, в то время уже находившегося в концлагере. Там было шестеро детей, и каждому из пятерых детей о. Михаила были сверстники. Они вместе ходили на речку, за грибами, за ягодами, устраивали пикники с ночевкой в лесу у костра под присмотром супруги о.Николая - Анны Александровны, преподававшей в школе немецкий язык. Дружат они  до сих пор, хотя  прошло без малого 60 лет.

 

За о. Михаилом пришли днем, семья обедала; старшие - Сергей и Маша - были в школе (учились во вторую смену). Их было трое, в штатском. Сказали, что есть ордер на обыск, и подали его о. Михаилу, а он тихо (но дети слышали) сказал Наталии Дмитриевне: «Ордер на обыск и арест». Все хранили видимость спокойствия, обыск шел довольно долго, но вполне корректно, в основном листали книги, но ничего явно криминального не находили, а когда уже собрались уходить (с о. Михаилом), потребовался его паспорт и он сам пошел за ним в «пристройку», где был как бы его кабинет и где он служил (а они до этого не заметили, что есть еще помещение). Они пошли за ним - и обыск пошел по второму кругу. Тут они нашли и облачение, и антиминс, и все другие признаки домовой церкви. Все, конечно, забрали. Это уже был настоящий криминал. Непонятна неосторожность о. Михаила, но, может быть, Господь попустил этому случиться, чтобы не пришлось потом под пытками признаваться (или не признаваться) в том, что им все равно было известно?

Старшие дети, когда пришли из школы, папу уже не застали, а младших он успел благословить... Но был последний подарок Наталии Дмитриевне: когда она на следующий день поехала в Москву, чтобы сообщить родителям и друзьям о случившемся, то в вагон, где она сидела, конвоиры ввели о. Михаила -  его тоже везли в Москву. Они сидели в разных концах вагона, но переговаривались взглядами,  Наталия Дмитриевна что-то написала на запотевшем стекле, о. Михаил  нарисовал на своем окне крест - последнее благословение.                         

А дальше - поиски о. Михаила по разным московским тюрьмам (был такой способ — передавать небольшую сумму денег: если берут, значит, человек находится здесь); потом, видимо, уже в конце года,  Наталии Дмитриевне ответили в одном из справочных окошек даже письменно.  Обычно этого не делали, но тут по ее просьбе, по причине ее глухоты, написали: “Выслан в дальние лагеря без права переписки”. Бумажка эта до сих пор в семье.

Наталия Дмитриевна умерла в 1942 г. от туберкулеза горла и легких, так и не узнав правды. Предвидя смертельный исход очередного обострения давней болезни, после двух месяцев немецкой оккупации, голода и холода, она пишет мужу прощальное письмо. Вот его часть:

     «Май 1942 г.

Дорогой мой, бесценный друг, вот уже и миновала последняя моя весна. А ты? Все еще загадочна, таинственна твоя судьба, все еще маячит надежда, что ты вернешься, но мы уже не увидимся, а так хотелось тебя дождаться. Но не надо об этом жалеть. Встретившись, расставаться было бы еще труднее, а мне пора...

...Имя твое для детей священно. Молитва о тебе - самое задушевное, что их объединяет. Иногда я рассказываю им что-нибудь, чтобы не стерлись у них черты твоего духовного облика. Миша, какие хорошие у нас дети! Этот ужасный год войны раскрыл в них многое, доразвил, заставил их возмужать, но, кажется, ничего не испортил...». Еще там были слова: «В твоем уголке благодать не переставала. Я думала, так будет лучше для тебя”.

Дело в том, что литургия совершалась в пристройке и без него: периодически приезжал на 1–2 недели о. Александр Гумановский (один из «непоминающих» священников), находившийся уже на нелегальном положении и нигде не живший подолгу. О его приездах Наталия Дмитриевна писала в Москву, что приехала «тетушка» и пробудет столько-то (чтобы люди могли приехать причаститься). Это длилось почти до войны.

Умерла Наталия Дмитриевна  в Московском туберкулезном институте накануне празднования Казанской иконе Божией Матери, как бы вручив  детей Ей. А адресата письма не было в живых уже 5 лет...

О. Михаил Шик был расстрелян 27 сентября 1937 г. на Бутовском полигоне.

И вот как постепенно - от полной лжи -  шло медленное открытие правды.

В декабре 1943 г. акад. В.И. Вернадский, друг семьи, послал запрос о судьбе М. В. Шика на имя Калинина. Ответ был сообщен по телефону 29.01.1944 г.: «М. В. Шик умер 26 сентября 1938 г. в дальнем лагере вскоре после приезда туда».

В 1957 г. была получена справка о пересмотре дела и о реабилитации:

«Постановление Тройки НКВД СССР по Московской области от 26 сентября 1937 г. в отношении Шик Михаила Владимировича, 1887 года рождения, отменено и дело производством прекращено за недоказанностью обвинения.

     Председатель Московского городского суда
     Л. Громов».

Далее в 1990 г. на запрос сына о. Михаила - Дмитрия - был получен ответ: «Шик М.В. был арестован органами НКВД 27 февраля 1937 г. Содержался в Бутырской тюрьме. Необоснованно обвинялся по ст. 58-10 УК РСФСР в том, что являлся активным участником контрреволюционной организации церковников-нелегалов, принимал активное участие в нелегальном совещании в феврале 1937 г., в г. Малоярославец им была организована тайная домовая церковь, куда периодически съезжались единомышленники по организации.

Постановлением тройки при Управлении НКВД по Московской области от 26 сентября 1937 года Шик М. В. был приговорен к высшей мере наказания, приговор был приведен в исполнение 27 сентября 1937 года в гор. Москве. К сожалению, о месте захоронения Вашего отца сведениями не располагаем...

     Заместитель начальника Отдела Управления
     Н. В. Грашовень».

Это уже часть правды, но еще не вся. Где место захоронения?

Наконец в 1993–1994 гг. стараниями группы энтузиастов (в их числе - бывший политзэк Михаил Борисович Миндлин и дочь политзэка Ксения Федоровна Любимова) был получен доступ к расстрельным книгам НКВД, где содержатся списки расстрелянных на учебном полигоне НКВД близ пос. Бутово, к югу от Москвы. Среди них - и о.Михаил Шик. В один день с ним (в праздник Воздвижения Креста Господня!) там же расстреляны епископ Серпуховской Арсений (Жадановский) и отец Сергий Сидоров. Всего в этот день расстреляно 272 человека, а за период с августа 1937 по октябрь 1938 г. - более 20 тысяч человек, в том числе более 400 священнослужителей.

В 1994 г., на третий день Пасхи, сыну о. Михаила Дмитрию позвонили с известием о том, что имя отца обнаружено в «Бутовских списках», и попросили его помочь установить крест на бывшем полигоне (он художник-скульптор). Дни и ночи напряженной работы - и в пятницу на той же Святой неделе сын своими руками устанавливает крест на могиле отца и тысяч его сострадальцев.

На другой день, 8 мая 1994, г. при большом стечении народа и духовенства (все - в красных пасхальных облачениях) крест освящается архиепископом Солнечногорским Сергием и служится первая на этом страшном месте панихида, в конце которой победно гремит: “Христос Воскресе из мертвых!”.

С тех пор панихиды совершаются здесь регулярно, во все памятные дни. В 1995 г. территория бывшего полигона передана Московской Патриархии, а 25 июня 1995 г., в день Всех русских святых, совершена (в походном храме-шатре) первая Божественная литургия, и с этого времени начинает отступать ощущение мрака и ужаса этого места, сменяясь тихой печалью, смешанной с радостью о том, что найдена земля, которая хранит дорогие останки. Это место перестает быть страшным и становится святым.

А жизнь идет дальше, по благословению Святейшего Патриарха Алексия, на пожертвования сооружен деревянный храм во имя святых Новомучеников и Исповедников Российских; освящен, и в нем совершаются панихиды и молебны; 16 июля 1996 г., в праздник Всех святых, в земле российской просиявших, в нем была отслужена (на временном переносном престоле) первая литургия. После освящения литургию служат каждую субботу.

Велика милость Божия, давшая всем нам и близким расстрелянных дожить до такого времени, когда мы можем придти сюда поклониться  мученикам и помолиться о них, о себе и о нашей многострадальной стране.

Слава силе Твоей, Господи!