Главная
Благовещение
Страницы истории
Богослужение
Воскресная школа
Воскресные беседы
Галерея
Хочу поделиться
Осторожно секта
Объявления
Новости
Контакты
Нужна помощь
Карта сайта


Календарь' 2017
СЕГОДНЯ:






СВЯТЫЕ ДНЯ

ЧТЕНИЕ ДНЯ


восстанови храм
Незнакомое православие. Отвергающим, сомневающимся, ищущим, ликбез, заблуждения, оглашенным, новоначальным, успокоившимся, воинам Христа.
вопрос о вере
Главная > Воскресные беседы > Беседы, 2012 год > Митрополит Иосиф (Чернов)

Митрополит Иосиф (Чернов)

Митрополит Иосиф был одним из самых одухотворенных архиереев последнего времени. Более 20 лет он провел в лагерях и тюрьмах, при этом сохранил искреннюю доброжелательность ко всем и вся. Про него можно сказать: он к каждому человеку относился как к живому образу Божию, чем приподнимал этого человека на небывалую высоту.

Митрополит Иосиф (Чернов)
(1893 – 1975)

Чтобы пересказать прочитанную мною книгу о митрополите Иосифе «Свет радости в мире печали», нужно несколько дней. Поразителен рассказ владыки о своем детстве, удивительно его отношение к детям на протяжении всей жизни. В Караганде в 60-е годы, уже будучи митрополитом, он каждый день на забор клал кулек с конфетами для девочки-соседки. Трудно встретить в других воспоминаниях такое интересное описание детства, детских переживаний по отношению ко всему церковному, игр в церковную службу, как у митрополита Иосифа.

Митрополит Алма-Атинский и Карагандинский  Иосиф (Чернов)
Митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Иосиф (в миру - Иван Михайлович Чернов) родился 2 (15) июня 1893 года в Могилеве на Днепре. Крещен в честь Иоанна Нового Сочавского. Отец его был сыном саратовского купца-старообрядца, 17 лет служил в армии в Беларуссии. Жениться он поехал на Волгу, на свою родину. Из воспоминаний не очень понятно, какое звание носил отец. Ясно, что он не был рядовым солдатом, но и не был офицером. Скорее всего, младший унтер-офицер.

Первая его жена, Евдокия Яковлевна (мать Вани), была  с Волги. Она умерла, когда Ване было три года. «Я помню, как ее хоронили: я сидел на заборе, а мимо несли гроб и пели: «Святый Боже… Святый крепкий…». У ребенка в три года еще нет страха смерти. Ваня не понимал, что лишился матери, на него произвела впечатление торжественная процессия. Вскоре отец его - уже в возрасте 40 лет - женился на молоденькой белорусской девушке, тоже с именем Евдокия. Вероятно, она была очень молодой и поначалу не могла заменить Ване родную мать. Поэтому воспитывался Ваня, как сын роты. Солдаты его воспитывали, нянчили, учили, и он переходил с рук на руки. В полку его называли Вашутка. Ваню в православие окрестил полковой священник. Поскольку он был из рода старообрядцев, как говорил сам владыка,   любовь к церковному обряду была у него в крови.  Первое его яркое воспоминание детства  - праздник Архистратига Михаила. Это осенний праздник, но в Белоруссии, в Могилеве, в эту пору еще тепло. «И вот я в розовой шелковой рубашке, в бархатных штанишках, шляпа-бриль с розовым бантом, завороженно слежу за тем, что происходит в алтаре». И когда, после Херувимской песни, Царские врата закрылись, и священник задернулкатапетасму (владыка Иосиф так легко и естественно упоминает греческие слова, названия... Чувствуется человек еще дореволюционной закалки. Катапетасма - завеса за Царскими вратами), Ване стало интересно: что там…за ней… И он на четвереньках пополз в алтарь. Отец его подхватил, удержал, а после службы священник сказал: «Ваш сын Вашутка очень рано стремится проникнуть в алтарь». Было ему тогда четыре года. А когда исполнилось восемь лет, его первый раз повезли в Могилев, в Собор Архистратига Михаила. И в конце собора он увидел высокого человека в черной мантии. «Я увидел его и влюбился в монашество навсегда», - вспоминал владыка. С тех пор он хотел быть монахом. Приехали домой, надел материнскую юбку со складками - это мантия, на голову никелированный  судок  - саккос, белый утиральник - омофор, и начали играть. Вероятно, Ваня Чернов умел организовать игру. Сам с интересом играл и других детей мог заинтересовать. Потому что, когда ему было четырнадцать лет, он «окрестил» в реке всех соседских еврейских детей. И их мамаши жаловались его матери. (А он свою мачеху называл матерью). «Что твой сын наших крестит?!» А ведь время было такое неспокойное, тяжелое, начало ХХ века, еврейские погромы. А у них  в Могилеве полно еврейских семей, но все спокойно, дети все вместе играют: и русские, и белорусы, и евреи. И мать отвечает: «Груничка! Фанечка! Пусть играют хоть в солдаты, хоть в попы, абы не бились!» И вот они играли в церковную службу. «Свечи у нас были, мы воровали в церкви огарки. Креста не делали, боялись. (Вероятно понимали, что играть этим нельзя) И вот я конечно же «архиерей, епископ Могилевский», осеняю всех «дикирем» и «трикирем». Осенью  очень красивые митры получались из тыкв. И мы воровали у соседки тыквы и делали из них митры».  И эта соседка так его сильно ругала, так ругала! «Чтоб тебя мать под куст положила!», - проклинала она мальчика. «Как же у Господа все устроено промыслительно, - вспоминал впоследствии владыка. - Она за эти тыквы приобрела молитвенника за себя и за всю свою семью, я всю жизнь ее поминаю. Вообще я за службой поминаю человек 100. Пока дьякон все прокричит, поминаю, и за Херувимской  у меня время есть. Все, кому я должен, проходят передо мной чередой, и я их всех поминаю. Даже если не знаю имени. Вот, когда я из первой ссылки возвращался. Выскочил на какой-то станции что-нибудь поесть купить, а ничего нет, пусто на перроне, все закрыто. Одна женщина увидела меня - голодный лагерник, пожалела и вынесла мне краюху еще теплого хлеба и яблоко. Я и ее поминаю: «имя, Господи, веси».  И всех этих еврейских детей, которых в детстве, играя, крестил, я тоже поминаю». Во время войны отец Иосиф взрослых евреев крестил, чтоб немцы не расстреляли. Спасал, таким образом, им жизнь.

Был у них такой случай на Троицу. Родители ушли, вероятно, на службу в церковь. А дети все залезли на чердак служить «свою службу». Кто постарше сам залез, а маленьких подымали в корзине, как апостола Павла. «Я, конечно, архиерей Могилевский… Осеняю народ: «Призри на виноград сей и виждь», - руки с горящими свечами поднимаю.  На чердаке висели веники, сушились, еще полностью высохнуть не успели, но крайние листочки высохли. От свечей эти листики вспыхнули,  и огонь пробежал по всем веникам, по  чердаку. Все испугались. «Пожар!» Я «разодрал ризы своя» и стал детей «эвакуировать».  На чердаке все горючее, мог бы весь дом сгореть, но все потухло.  Господь их спас». И была у них одна девочка маленькая, которая всегда про них родителям все рассказывала. «Как мы ее не уговаривали, не пугали, чтоб родителям ничего не говорила, она все рассказала моей матери».  Мать его так била, так била за это (еще бы, чуть дом не спалили!). Ругала и била веревкой, вымоченной в рассоле.  «Чувствую,  что дело плохо, решил на высоких чувствах сыграть, повернулся к иконам, руки к ним простираю, а она по рукам, по рукам! Не помогло!  Ничего не спасает от веревки, пришлось руки в карманы прятать». А у него был сводный брат Алексей, который, видимо, его любил, как это обычно,  младший брат любит старшего, везде за ним ходил. (Впоследствии стал советским прокурором и во время войны был расстрелян  фашистами.) «И вот он стал рядом со мной и матери говорит: «Раз ты его за Бога бьешь, бей и меня, я тоже верю в Бога!» И снял штаны и к матери задом повернулся. Ну и ему тоже досталось». Еще бы, мать уже разошлась, не знала, как их вразумить. Она  очень испугалась того, что могло бы случиться, - дом бы сгорел от детских игр. «А я  от матери спрятался в русскую печку, в устье, встал там «мостиком», чтоб она меня не могла кочергой достать и вытащить  оттуда. Уж как она ругалась, ругалась, пока отца дома не было. А когда отец пришел, мы ему ничего не сказали. Мать молчит, и я молчу».

В 14 лет Ваню отправили в Могилев к бездетному  родственнику, который служил садовником у директоры гимназии Свирелина И.И. Ваня часто приходил в сад  и познакомился там с хозяйским сыном - Володей Свирелиным. «Мы с ним играли в священников». Владыка очень интересно рассказывает - он рассказывает и вспоминает параллельно, что случилось с человеком в будущем. (Этот Володя впоследствии стал морским офицером и погиб - утонул вместе со всем экипажем на погибшем корабле. «И  его я поминаю, и отца его, и мать его за их отношение ко мне»).  «Володя полюбил меня,  несмотря на то, что мы были из разных слоев  общества, его родители относились ко мне очень хорошо, приглашали на елку. И подарки мне, и костюм, и хлопушку».  Отец Володи, видя интерес мальчиков к церковной жизни, попросил соборного протоиерея, чтобы Володя с Ваней прислуживали в алтаре. А ведь в то время священнослужителей было достаточно. Священник только священнодействовал, а все ектении возглашал дьякон, свечу выносил свещеносец, часы читал пономарь. Чтец, пономарь, иподьякон - на  каждое действие был отдельный человек. Даже благочестивый мальчик  не мог  легко попасть в помощники к батюшке, просто по своему желанию. Это им было как награда. «Но благодаря директору гимназии нам сшили стихарики, и мы выходили перед священником со свечами. Это было очень красиво - два мальчика в стихариках несут свечи». Но поскольку они все-таки мальчишки, в храме со свечами чинно выходили, а в саду, на улице бегали босиком. «И вот какой-то осенний праздник, мы выходим со свечами, а я босиком. Служит протоиерей о. Стефан. Ну, во-первых, много обуви не было, дети  все лето ходили босиком, сапоги были одни, да тут и забегались, я забыл обуться. А ноги в цыпках, царапинах. Совершенно неприглядный вид.  И священник, когда это увидел, чуть не подавился. Еле дождался, когда Царские врата закроют: «Вытряхнуть Ваньку из стихаря, из алтаря». Меня за шиворот вытряхнули из стихаря». На этом его служение закончилось. Интересно, что много лет спустя, уже архиереем владыка приезжал в Могилев и встречался с о. Стефаном, и тот вспомнил этот случай: «Как же я архиерея из стихаря вытряхнул!» - и очень обтекаемо в приветственном слове сказал: «Позвольте Вам напомнить некоторые моменты Вашего детства».

А в монастырь Ване все-таки очень хотелось, но его отправили к бездетным родственникам матери. Те держали винный завод и гробовую лавку. Ваня даже спал в гробу. «Мальчик то, мальчик се… Молится, в церковь ходит, значит, ему можно  доверять». И ему доверяли и ключи, и деньги, и присматривать за рабочими, и разливать вино. Сначала ему даже нравилось. Но ведь хочется в монастырь! Надоело ему вино разливать. Наступил 1910 год. А в этом году переносили мощи Ефросиньи Полоцкой из Москвы в Полоцк крестным ходом. И святая Ефросинья ему приснилась и сказала: «Иди в монастырь!»  После этого он уже больше не мог разливать вино. Он попросил рекомендацию у директора гимназии Свирелина. И он написал: «Ваня Чернов - родственник моего сотрудника» «Вот какие люди были, деликатно, так написал». А ведь садовник - слуга, а не сотрудник.  И вот с младшим братом Алексеем (тот, которого фашисты расстреляли) пошли в Белыничский монастырь. Это ближайший монастырь (40 км пешком). Идем и вдруг слышим, кто-то едет на тарантасе. Испугались! Вдруг разбойники! Спрятались в кустах». Оказалось, что едет настоятель монастыря.

А там, в монастыре, была чудотворная икона Божией Матери «Белыничская». У иконы очень запутанная история: монастырь за время своего существования переходил несколько раз к католикам и обратно. «Католики эту икону «прославили» - короной ее украсили, это у них называется «прославить». А во времена Екатерины в этой местности было очень много католических монастырей, а православных - мало, и царица приказала отдать монастырь православным. С тех пор Белыничский монастырь и чудотворная икона за православными. «Так вот, каждый год был крестный ход с этой иконой по Могилеву. Девочки в красивых белых платьях перед иконой бросали цветы. А мы,  мальчишки, набирали корзины ландышей и ставили их в определенных местах, по ходу процессии, чтобы было что бросать. И вот, несут икону, а цветы кончились! Что делать, где цветов взять?! В городском саду побоялся нарвать – поймают, высекут. И побежал на гору за город. Нарвал всякого бурьяна: одуванчиков, лютиков, травы всякой». Позже, когда его первый раз в тюрьму забирали (ему было 30 лет, он уже был игумен, прихожане его уже очень любили), вели окруженного конвоем, а люди осыпали его белыми астрами. «И вот я тогда подумал: «Вот за тот бурьян с горы как тебя Царица Небесная прославляет!»

И вот, догоняет их тарантас,  они в кустах прячутся, а там, в тарантасе, сидит настоятель монастыря архимандрит Арсений (Смоленц), а с ним рядом какой-то молоденький семинарист в подряснике. «Как я тогда этому семинаристу завидовал! Такой молодой, а уже в подряснике и с архиереем в одной тележке». Владыка Арсений нас спрашивает: «Куда идете, мальчики?». Я отвечаю: «В «намастырь!» (до определенного времени владыко был не очень грамотный мальчик). И достаю из-за пазухи рекомендательное письмо. Оно от пота все промокло, чернила потекли, но разобрать, что там про меня написано, было можно. Владыко Арсений прочитал и говорит: «Ну, посадить вас в тележку – места нет. Давайте узелки и сапоги, чтобы легче идти. Придете в монастырь, скажите сторожу, чтобы отвел вас к Домне Ивановне, чтобы она накормила». И вот мы пришли, нашли Домну Ивановну: «нас благословили накормить». Сначала, однако, надо братию накормить, а нам велела воды наносить». Домна Ивановна была матерью эконома, старушка доживала свой век в монастыре и по мере сил работала. «И вот мы поработали, потом поели, потом перемыли котлы, и уложила она  нас спать под лавку на сено. И с этого момента на меня посыпалось «настоящее земное счастье». Когда шли в монастырь, Ваня молился Богородице: «Помоги мне в монастырь поступить! Я буду всех слухаться, молиться и работать». Было ему тогда 17 лет, а младшему брату лет на пять меньше. И Алеша боялся новой, неизвестной жизни и уже жалел, что ушел из дома. На следующий день, когда они встретились с владыкой Арсением, тот сразу все понял и велел Ване младшего брата домой отвести, самому благословение у родителей взять и возвращаться. «И я за один день 40 километров туда и обратно, как на крыльях, отмахал». Родители его благословили. Мачеха, конечно, плакала и говорила: «Я всегда знала, что его «хисть» (т.е. кисть) клонится к Божьей матери».

А Ваня - мальчик был очень расторопный, сообразительный, способный. «Мальчик - то, мальчик - се, мальчик - что хотите», - как говорил о себе митрополит Иосиф. Владыка Арсений это заметил, сначала поставил Ваню на кухню, потом помощником келейника, а вскорости сделал его своим келейником. Пошили Ване подрясничек. Через год владыка Арсений взял его с собой в Тверь, в Отрочь монастырь. И Тверской правящий архиерей (очень строгий был, они с владыкой Арсением сидели за столом, а Ваня им прислуживал)  на просьбу владыки Арсения посвятить Ваню в иподьякона - согласился. «Видно, за меня опять Матерь Божья заступилась». Архиерей решил «довериться Ване» и на следующий день его постригли за литургией. Тверской архиерей написал ему грамоту - удостоверяющий документ о постриге.

Митрополит Иосиф вспоминал, что эта была очень дорогая ему грамота, он ее в рамочке на стене хранил. После у него были другие ставленнические грамоты (его же посвящали и во  иеромонаха, и в митрополита), но эта - самая дорогая. Он говорил: «Архиерей! Что архиерей? Академию окончил - и архиерей! А ты попробуй орарь в 17 лет получить». Эта грамота пропала во время его арестов.

Интересно, что. когда этот архиерей, который его сделал иподьяконом, умер,  его никак не могли облачить для погребения (когда архиереев хоронят, они должны сидеть в своем святительском кресле). Вот уже приехала похоронная процессия, а два иеромонаха никак не могут его облачить, архиерей был грузный человек, облачения никак не ложилось на теле, как должно. И «я его приподнял  сзади, и все легло, как должно, только я почувствовал боль какую-то, но потом все прошло, и эта боль только иногда возвращалась, когда напрягался или долго ходил». И в лагерях на медкомиссии врач-еврей спросил, откуда у него грыжа, и, услышав ответ, сказал: «Вот какой благородный был архиерей, наградил вас болезнью, что вас теперь только на легкие работы». В результате батюшка всегда был на легких работах - на кухне, потому что очень хорошо готовил, или в прачечной стирал, что делал тоже очень хорошо.

После Твери владыка Арсений был направлен  в Таганрог. Там  владыка Арсений серьезно занялся образованием своего келейника, нанимал для Вани лучших учителей юга России. Ваня учился и впитывал все, как губка. Митрополит Иосиф знал несколько языков, помнил все Священное Писание наизусть. Когда владыка Арсений все тайные архиерейские молитвы в алтаре читал вслух, Ваня ему книгу держал, слушал и запоминал. Память у него была феноменальная. Он запоминал целыми кусками. Про него вспоминают, что он всю жизнь читал сразу три книги: художественную классику, техническую литературу, что-то религиозное. Владыка Арсений в свое время дал ему прочитать Карла Маркса: «Прочитай, тебе придется жить при этом строе». Позже митрополит Иосиф удивил следователя, дословно цитируя Карла Маркса. Но сам про себя он всегда говорил: «Я не книжный архиерей». И когда выбирали патриарха Пимена, Иосиф был одним из кандидатов, ему предлагали быть патриархом, то он  отказался.

В 19 лет его призвали в армию. Но он выглядел очень молодо. По возрасту подходил, а по конституции не очень. Его назначили «белым» унтер-офицером, что-то вроде писаря. Потом и вовсе отпустили, чтоб призвать, «когда подрастет». Он вернулся в монастырь. Но пока  служил в армии, кто-то его перед владыкой Арсением оговорил, и тот его не принимал обратно: иди, мол, куда хочешь. Пошел Ваня, голову повесил, по лестнице спустился и видит какую-ту клетушку. Его осенило: «Уйду в затвор!» - зашел и затворился там. Целый месяц просидел «в затворе». Монахи, его ровесники, которые его любили, приносили воду и еду. И вот он сидит «в затворе», а слух про «затворника» по городу идет, и дошел до губернаторского дома. А губернатор с супругой часто бывали у владыки Арсения, и Ваню как келейника помнили. Супруга губернатора спрашивает, почему Ваня «в задворе»», - она была полячкой и так выговаривала это слово. Тот сообразил, как надо отвечать властям: «Да нет, Ваня не в затворе, он у меня…помощник эконома». Так Ваня стал архиерейским экономом. И будучи архиерейским экономом, он спас владыку Арсения от смерти. Буквально. Это было в 1917 году, революционные годы, смута. В Таганроге произошло побоище между рабочими и юнкерами. Погибло 95 рабочих и 105 юнкеров. Рабочих жены разобрали, а юнкеров побросали, «как дрова». А владыка Арсений  - он же архиерей для всех. Он юнкеров отпел, по-человечески с ними поступил - всех одели, крестики, белье, в гробы положили, похоронили. Жены рабочих очень были на Арсения злы, за то, что он юнкеров отпел. И ему пришлось прятаться. Где-то в монастыре, в подвале, за мешками с сеном. Архиерей ждал смерти и даже призвал священника для последней исповеди. Священник не удержался и рассказал жене, что исповедовал архиерея. Жена тоже не могла хранить в себе такую информацию и, по секрету, к обеду весь город знал, что архиерей за мешками прячется. Надо перепрятываться, а куда?! Тут Ваня говорит: «Я пойду вас выручать». И пошел в порт, к революционным матросам. Пришел, а у них там «революционное застолье»: накурено, хоть топор вешай, на столе самогон, сало, колбаса... Ваня в подряснике возник перед ними, и те от неожиданности говорят: «Это что за черт?», а он отвечает: «Я - не черт, я – Ваня, архиерейский эконом». Матросы засмеялись и сразу к нему расположились,  напряжение спало.  Ну, во-первых: парень не побоялся к ним прийти, во-вторых: так себя вел, балагурил, говорил уверенно, сел с ними за стол, «не зазнавался», наверное, пришлось вместе с ними поесть и выпить. Он говорить умел,  и все им смог объяснить, что архиерей - он же архиерей для всех. А почему рабочих не отпел, так жены рабочих его не приглашали, не мог же он без приглашения, а у юнкеров никого нет. Чтобы проверить, правду говорит архиерейский эконом или нет, матросы привели соборного протоиерея - у того зуб на зуб не попадает от страха, но говорит  он то же самое, что и Ваня: «Жены рабочих не приглашали отпевать». И тогда матросы решили, что на следующий день владыка Арсений отпоет всех на городской площади.

Вернувшись, Ваня рассказал владыке, что все улажено.  А владыка Арсений уже к смерти приготовился, а тут чудесное избавление! Он подарил Ване  белую митру с драгоценными камнями - подарок самого царя Николая Второго. Сказал, что «та голова, которая спасла мою голову, достойна носить эту митру». И действительно, эта митра сохранилась у митрополита Иосифа до конца его дней  и его в ней хоронили.

В Таганроге жила какая-то монахиня-старица, которая предсказала Ивану архиерейство. «Как-то иду я с мешком по городу - достал что-то для архиерейского дома, а мимо проезжала эта старица в окружении молоденьких монашек, они на пролетке, как птички в лукошке, и говорит: «Смотрите - вот идет архиерей». А те зачирикали: «Что вы, матушка! Какой же это архиерей, это Ваня - эконом из архиерейского дома!» А старица им в ответ: «Молчите, дуры, это архиерей!». Еще она ему предсказала, что он умрет не своей смертью. Но тогда ему было 20 лет, до этого было еще далеко, и Ваня не очень проникся. Еще она ему предсказала, что ему будут предлагать стать патриархом, но чтоб он не соглашался.

А после того как Ваня спас жизнь владыке, Арсений его очень быстро сделал иеромонахом. Постриг его с именем Иосиф,  в честь Иосифа Прекрасного, чтоб он всех кормил, как святой Иосиф. И всю последующую жизнь так и было. Владыка про себя говорил: «Я был нежадный. Мне денег было не жалко, и они у меня всегда были». Ну, это было уже потом, когда он стал митрополитом Алма-Атинским и Карагандинским. Сколько ему до этого пришлось претерпеть в нищете, голоде, холоде. И все равно он оправдывал свое имя. В лагере он пек хлеб. и у него получалось сэкономить немного муки. А он знал, что у одной женщины - вольнонаемной - трое детей и муж погиб на фронте. Эту муку он ей отдавал. Женщина по-человечески оценила этот поступок и стала на него смотреть, как на мужчину. «И пришлось мне, как Иосифу Прекрасному, бежать от нее с такого хорошего места!»

Когда немцы захватили город, владыка был там правящий архиерей. Это уже после первой ссылки было. А у немцев был свой взгляд на РПЦ, как она должна освящать войну, оккупацию и все, что касалось нового режима. Владыку Иосифа регулярно вызывали в комендатуру, уговаривали, угрожали, но так ничего и не добились. И даже в воспоминаниях какого-то нашего известного советского писателя упоминается «Таганрогский развеселый архиерей», который при немцах вел себя «очень достойно». Отступая из города, немцы всех расстреливали. И владыку Иосифа тоже забрали. Он вспоминает, как по ночам, когда людей уводили на расстрел, он слышал, как их вызывали, потом звуки выстрелов. Он читал по ним отходные молитвы. И все ждал, что его тоже вызовут и расстреляют. Но таганрогские верующие его спасли, собрали деньги и подкупили охрану. Владыку Иосифа заперли в какой-то комнате, заставленной мебелью. Была зима, окон не было, а на нем одна ряса. Холод был ужасный.  Владыка вспоминает, что раньше к Севастийским мученикам относился недоверчиво, настороженно, что ли: как это можно в ледяном холоде всю ночь простоять? Не то, чтобы не верил, но как-то не мог этого прочувствовать. Когда он в этом ужасе ледяном оказался, он взмолился мученикам Севастийский о помощи. Они ему помогли. Он три дня просидел без еды и без воды в ужасном холоде. Очень хотелось пить. В коридоре капала вода. Был момент, когда чудесным образом дверь открылась, он вышел, напился, вернулся, и дверь опять закрылась на замок. Когда советские войска пришли, его опять посадили. Не могли понять, почему всех расстреляли, а его нет. Заподозрили в сотрудничестве с оккупантами.

Уже во времена Хрущева его сослали после лагерей в Караганду. Запретили служить. Он был старый, больной человек, без средств к существованию и не имеющий места, где главу преклонить. Его боялись  принять к себе в дом русские люди. В результате приютил казах-вдовец, у которого умерла жена и осталось четверо маленьких детей. Его поселили  в землянке, отгородили угол занавеской.  И митрополит Иосиф был детям за няньку. Дети его называли ата - дедушка. Он нянчился, кормил их, пел колыбельные песни. И всем помог выйти в люди. Старший, Сапаргали, благодаря ему выучился на врача. Став митрополитом, батюшка всегда  деньги  высылал, пока тот учился. Митрополит Иосиф наставлял: учись, в плохие компании не ввязывайся, тебе надо выучиться, ведь нет у тебя ни отца, ни матери. Он всем помогал, кто был рядом. Вокруг него жили неверующие люди. Но митрополит ко всем относился очень хорошо. Соседская девочка каждое утро на заборе находила кулек конфет. Батюшка ее жалел, она была сирота. Одному  казахскому парню он дал денег на мотоцикл, тот все никак не мог накопить,  в конце концов митрополит ему большую часть денег добавил. Деньги у него были: прихожане приносили, и он одной рукой брал, а другой тут же раздавал.  Вел очень простую жизнь. У него (у митрополита!) из помощников были только шофер и женщина, помогающая по хозяйству. Он все делал сам. Сам открывал калитку приходящим, его даже иногда за дворника архиерейского принимали. Он, наверное, немного юродствовал. «Самый бедный у нас митрополит, какой-то ненормальный» - так говорили о нем в совете по делам религий. Когда к нему приезжали семинаристы на лето, он за ними ухаживал, кормил, заботился, они жили, как у любимого дедушки. Это потом до них дошло, что они у митрополита, как у дедушки, на каникулах жили. Его келейник вспоминал: «Я думал, что келейник у митрополита - это тот, за кем митрополит ухаживает. Он меня будил, готовил завтрак, на работу провожал, вечером встречал, опять кормил, чуть ли не спать укладывал».

Митрополит Иосиф
Когда его назначили на Алма-Атинскую кафедру, это было хрущевское время. Государство не только в открытую вмешивалось в жизнь церкви, но и закулисные интриги плелись. Провокации всякие, чтобы стравить верующих между собой, чтобы не ходили в храм, - тогда храм можно закрыть, раз люди не ходят. Когда он  приехал, в Алма-Ате была как раз такая смута организована. Одни хотели одного митрополита, другие - другого, и не пускали митрополита Иосифа в кафедральный собор. Митрополит Иосиф все очень мирно разрешил: «Ну не пускают нас в соборный храм, будем служить в другой церкви, будет у нас другой храм кафедральный», - и верующие одумались, ведь баламутов  немного. Возмущающие не одумались и пришли добиваться своего. Ведь раньше церковный совет мог командовать батюшкой: «Мы тебе зарплату платим, так что кадилом маши, а проповедовать не смей. А если не понравится, мы тебя заменим». И вот, когда баламуты к нему пришли, он в это время рыбу чистил  и вышел к ним с окровавленными руками и с ножом в руке. Что-то сказал из Священного Писания, потряс окровавленными руками с ножом - они испугались и больше не вернулись.

После полета человека в космос было велено сказать в проповеди, что Гагарин летал  в космос и никакого Бога там не видел. Митрополит Иосиф так и сказал: «Гагарин  летал, Бога не видал, а Бог его видел - и благословил!»  

Он управлял своей епархией на редкость мирно, не пользуясь для решения проблем своей митрополичьей властью. Однажды в епархии была какая-то распря между двумя священниками, и мирным путем никак нельзя было решить вопрос, а если оставить дело так, то склоки будут продолжаться. Но митрополит Иосиф волевого решения не принимал. Не отстранял виноватого священника, полагался на волю Божию. Он начал молиться святому, имя которого носил виноватый священник. В результате этот священник приехал с претензией к Иосифу: «Раз не делаете по-моему, тогда вот мое заявление об уходе». И Иосиф его сразу подписал. Тот не ожидал, может, думал, что его будут уговаривать, и будет все, как он хочет. Но, таким образом, дело разрешилось само собой. Виноватый сам ушел, не пришлось его прогонять.

Митрополит Иосиф ЧерновУмер митрополит Иосиф от перитонита осенью 1975 года. На Успение Пресвятой Богородицы он служил, потом поел рыбки, и косточка проткнула кишечник. Как и предсказала монахиня в Таганроге - умер от ножа. У него была келейница - пожилая женщина-врач, которая следила за его здоровьем. Она, когда митрополит заболел,  настояла на госпитализации, хотя владыка не хотел, видно, боялся ножа. Его три раза резали, пока нашли причину. Сначала- аппендицит  - не там, потом печень - опять не там, потом  кишечник - рыбья косточка проткнула кишечник, и случился перитонит.

Владыка оставил по себе светлую память. Его провожали белыми розами. Всю жизнь - за тот бурьян с горы для Пресвятой Богородицы - она ему посылала белые цветы. Ему всегда несли цветы, и в саду около его дома в Алма-Ате росло много цветов.

После его смерти сразу же произошел чудесный случай. На могиле митрополита Иосифа сперва поставили деревянный крест. А нужно бы для митрополита мраморный. Но в советское время очень трудно было достать мрамор. Мраморный крест на могилу митрополита Иосифа поставил человек, рассказавший, что его сын выпал из окна  и чудесным образом остался жив. Он связывал это с заступничеством митрополита Иосифа.

Еще интересный случай. В начале 70-х в Казахстане случилось стихийное бедствие: селевые потоки в горах угрожали городу. Реально готовились к самому худшему. Была опасность затопления города грязевыми потоками. Председатель совета по делам религий попросил митрополита договориться там, указав пальцем наверх. Когда уже не к кому бежать, даже закоренелые атеисты обращаются к Богу.  Митрополит сказал: «Пока я здесь, с городом ничего не случится. Надо молиться». И действительно, чудесным образом селевые потоки до города не дошли,  все рассосалось.

                                              ***

Несколько лет назад, когда у нас на приходе появилась эта книга о митрополите Иосифе, отцу Владимиру кто-то привез яблок из Алма-Аты. Он всех угощал и говорил: «Это вам от митрополита Иосифа. Знаете такого?». И многие знали.